Почему отец не поставил эту статуэтку в спальню?.. Так бы, за­сыпая, он мог разглядывать ее, и во сне она была бы с ним. Я знал, что статуэтка эта очень древняя, что ей тысячи лет и что она издалека, из Йемена; каменная статуя сантиметров двадцать в высоту, из которых половина — это пьедестал (у фигурки не было ног, либо они скрывались внутри пьедеста­ла), а две небольшие груди (по разные стороны бюста) указы­вали на то, что перед нами женщина, о чем невозможно бы­ло догадаться, разглядывая лишь грубое, схематичное лицо.  100100

 

рекомендуем сервисный центр

Отец имел привычку проводить по статуэтке рукой, когда, шел на работу, она будто делилась с ним спокойствием и си­лой. Он смотрел на нее торжественно и нежно, и, несомнен­но, во всей квартире не существовало вещи, к которой он был бы привязан сильнее. Не до конца постигая глубину этой привязанности, я понимал ее. Я и сам не раз забирался на стул, чтобы ощутить под ладонью шершавые изгибы фигуры из зернистого известняка. И хоть статуэтка была маленькой, мне она казалась грандиозной, — несокрушимая громада на комоде в прихожей, на которую большинство гостей не обра­щали никакого внимания, благодаря чему я мог разделить всех, кто входил в нашу квартиру, на две категории: на тех, кто замечал статую, и тех, кто не замечал. К людям первой ка­тегории я питал симпатию и воображал, что они одарены высшими способностями. Эта страсть придавать значение мелочам была во мне всегда, и даже сегодня, признаться, я не выношу тех, кто не любит кошек, или отказывается сесть на голый песок, или не желает идти из точки А в точку Б непри­вычным путем...

Я искал свое бильбоке уже час. Перерыл всю комнату: вы­тряхивал сундук, рылся в стопках одежды, забирался в шкаф, под кровать, переставлял книги на полках, залезал в каждый угол. Нету! Ни следа игрушки, бывшей для меня еще и амуле­том, или, скорее, волшебной палочкой, способной испол­нить некоторые желания, если только удастся три, пять или семь раз подряд (смотря по важности загаданного) поймать продырявленный шарик на специальное острие. Проходя мимо комода в прихожей, я вспомнил, что мать иногда убира­ла туда кое-какие вещи, мои и братьев, те, что записывала в разряд бесполезных, и они лежали там как в чистилище, ожи­дая ее приговора или помилования. Сперва я выдвинул верх­ний ящик, а потом, уж не знаю почему, взялся за нижний.

11однимаясь, я ударился головой о тот, что забыл задвинуть.

От удара статуэтка упала. Я притащил стул, чтобы лучше ее & рассмотреть: у бедняги раскололась голова. Моя раскалыва- * лась не меньше! Я не мог солгать, скрыть свою вину, я должен I был прямо сказать отцу, какое зло причинил светлой фигур- s ке, и в надежде, что он простит меня, уповать на его понима- ^ ние, рассудительность. Его возвращения я ждал в прихожей. 1 Будто огромный пес вцепился мне в лодыжки и не давал по- | шевелиться. Я ненавидел и свою неловкость, и проклятое х

 

бильбоке, которое, оказывается, способно обезглавить- Едва открылась дверь, отец сразу дсжял все: комод, отколотая ю- лова и то, как в мучился, раскаивался, ждал, все это он по- няд, но гнев забился у него в висках, забилось пламя, которое охватывает даже лучших из людей, сжигает их, вселяя свире­пость пирата или палача, и ярость, которая рассеется, лишь если вспылить, крикнуть, дать волю рукам. Отец — с бесстра­стным лицом, но сжав челюсти так, точно хотел их разда­вить, раскрошить в пыль, — влепил мне пощечину.

Сидя на кровати, я спокойно гладил пылающую щеку кон­чиками пальцев и с облегчением думал, как хорошо, что все позади, думал без злобы к отцу, ведь считал эту пощечину не­обходимой для грядущего примирения.

Боль и печаль скоро пройдут.

Нужно лишь закрыть глаза и заново родиться.

Искру взрыву может дать и шорох ткани! На пороге моей комнаты, в сером платье, стояла в профиль величественная и решительная, как герои ассирийских барельефов, моя мать. Тело ее отказывалось идти дальше, преступать порог моей комнаты, но голос — тоже из далеких времен, торжест­венный, торжествующий, — голос ее достигал меня, встряхи­вал, подымал, голос пронзал мои вены, проникал в меня, до­водил до судорог, и голос этот с беспечной злобой, с какой отчитывают и велят наказать презренную челядь, говорил: “Иди! Иди взгляни, что ты сделал! Иди взгляни, до чего довел отца! Слышишь?.. Ступай к отцу!” В глубоком кресле с потер­той красной обивкой, кресле, которое мать считала кошмар­ным, но, коль скоро оно сопровождало ее мужа с ранней юно­сти, она в конце концов научилась его терпеть, как терпят неисправимый изъян (выпирающую кость, родимые пятна, отвисшую губу, короткие пальцы, плохое зрение), в том крес­ле сидел отец, подавшись вперед и дрожа всем телом. Он пря­тал лицо несчастного человека. Почувствовав, что я в комна­те, он отнял руки. Я увидел лицо мужчины, который плачет, лицо, каким оно станет через двадцать лет, когда съежатся глаза, шире лягут морщины, и в каждой клеточке кожи посе­лится неизбывная усталость и будет иссушать, обесцвечи­вать, пожирать, но еще я увидел, что он заперт в этом кресле, будто в стальной клетке с узкими прутьями, с амбарным зам­ком на дверце, что мой отец — как подопытный зверь, кото­рого, может, и отпустят, но только когда завершатся все на­блюдения, и только если пожелает заведующий лабораторией. Отец не мог вынести того, что ударил меня. И каялся в этом. Он вымаливал у слез сущий вздор — чтобы они растворили его отчаяние, И когда я собирался сказать ему, какой все это пустяк, как сам я во всем виноват и как люблю его, когда готов был уже броситься к нему на грудь, прижаться, вдохнуть его запах, вдруг вернулся так, что не остано­вить, — тот самый голос, полный злобной радости и торжества, голос, явившийся воскресить наши муки и довершить унижение отца: “Теперь, когда ты все видел... Прочь! Исчез­ни!” И серое платье матери все так же сияло.

Что ждешь ты от человека, которого приводит в восторг мя­коть фрукта, или как клонятся подсолнухи, как летит стреко­за, или цвет лака для ногтей?.. Кому для радости хватает кол­кости иголок, запаха гиацинтов, человека, который ищет слова, чтобы не только описать, но и медленно разъять все это?.. Ты берешь мои пальцы, один за другим, и тянешь их до хруста. Сгибаешь их. Кусаешь за концы. И, может быть, от любви — улыбаешься.

рекомендуем сервисный центр